Уткнувшись лицом между шеей и плечом Гаон, Тхэ Гон глубоко вдохнул. Гаон не испугалась и не растерялась оттого, что он обнял её сзади.

Будто знала заранее, а может, даже и ждала. Что он на неё набросится.

Оттого и раздевалась нарочно медленно. Может быть, и двигалась нарочно чувственно.

Чувствуя, как он трогает и целует её, Гаон стала понемногу разгораться. Сердце забилось часто, дыхание сделалось глубже. И хотелось вот так отдать ему своё тело, и поднималось непонятное недовольство, капризная обида.

Нет. Причина есть. Просто она казалась слишком детской и мелочной.

Гаон вспомнила женщину в красном платье с сегодняшней встречи и сравнила её с собой.

Женщина, для которой слова «блистательная» было мало. Женщина, что светло улыбалась Тхэ Гону. И Тхэ Гон, улыбавшийся, глядя на неё.

Плюх.

Тхэ Гон уронил Гаон на кровать. Глядя на лежащую Гаон, он развязал галстук и снял рубашку.

Гаон молча смотрела на его движения, а потом отвернула голову вбок.

Хмык.

Уголок губ Тхэ Гона пополз вверх. Крепко надулась.

В отличие от лица, на котором была ребяческая обида младшей сестры, тело Гаон было притягательным и свежим.

— Из-за чего ты сердишься? А?

Тхэ Гон опёрся коленом о кровать, склонился, будто ложась, и мягко прикусил зубами мочку её уха.

— Я тебя развею. И злость, и обиду. Всё.

Пусть Гаон не слышит — неважно. Такие слова всё равно ничего не значат. Сейчас важно другое: они с ней притягиваются друг к другу, как магниты.

Тхэ Гон считал, что язык тела сильнее и честнее того языка, что выходит изо рта.

Тхэ Гон взялся за её комбинацию и потянул вверх.

— У. У.

Его рука прошлась по её гладким ногам, и из Гаон вырвался звук без всякого ритма.

Тяжело поднявшийся жар густо обвил всё её тело.

Красное платье, Сон Ран Хи, визитка, которую он ей подал, улыбка, с какой он на неё смотрел… Всё это было ей ненавистно, и всё же под его руками она беспомощно рушилась.

— А… у. у.

Тонко застонав, Гаон капризно отвернула голову вбок.

— Покажи лицо. Гаон-а, — шепнул Тхэ Гон, прикусывая губами мочку её уха.

— Хочу видеть, как ты млеешь.

Простыня смялась и пошла складками, как волны.

Прямая переносица Тхэ Гона мягко скользнула по её лбу и щеке, будто прочерчивая линию.

Если считать Гаон инструментом, то Тхэ Гон был музыкантом, который умел заставить её звучать.

Ведь из её рта безудержно вырывались стоны неровной высоты и сбитое дыхание.

— Да, вот так. Это и сводит меня с ума.

Гаон вздрогнула и вцепилась ему в плечи, будто повиснув на них.

От нахлынувшего возбуждения лицо её окрасилось гуще, чем румянцем.

Тхэ Гон одной рукой обхватил её за талию, а другой взял за затылок, будто оберегая. Он приковал её взгляд к себе, будто говоря: не смотри больше никуда.

— Отныне смотри только на меня. Чувствуй только меня. И никуда не отвлекайся.

Обнимая Гаон, Тхэ Гон повторил ещё раз:

— Здесь и в этот миг нет никого, кроме меня. Чувствовать ты должна одного меня.

Посыпались звуки, не плач и не крик, — несвязные слоги.

Хриплое, сухое дыхание вырывалось вместе с жаром.

— Гаон-а, Ю Гаон. Прошу тебя…

В Тхэ Гоне, без конца звавшем её по имени, не осталось и следа недавней неспешности.

Лицо, на котором смешались торопливость и нетерпение. И вдобавок жажда.

Выходило, что Тхэ Гон беспомощно цепляется за неё.

Как это назвать — гость поменялся местами с хозяином?

Двигался Тхэ Гон, но темп держала Гаон.

Слегка приоткрытый рот Гаон Тхэ Гон закрыл своим и поцеловал. Будто иначе было нельзя.

Пусть она и не слышит, но хотя бы так Тхэ Гону хотелось ей сказать.

Впору рехнуться. Я с ума схожу из-за тебя.

И Гаон принимала его поцелуй без колебаний и заминок. Наоборот, брала его смело, без всякой нерешительности.

Гаон хотелось, чтобы хотя бы так Тхэ Гон почувствовал её присутствие и она глубоко впечаталась в него.

Раз она не слышит и не говорит, то в передаче тонких чувств и движений души есть предел. Гаон обхватила его шею обеими руками и повернулась на бок.

Тхэ Гон решил, что она хочет лечь поудобнее, и приподнялся. Но Гаон, повиснув у него на шее, перевернулась на пол-оборота. И поза разом переменилась.

Гаон в упор смотрела на него сверху вниз.

Мокрые от пота волосы Гаон прилипли к её щеке и шее.

— И лицо всё мокрое.

Голос Тхэ Гона был сиплым, будто севшим.

Гаон подняла голову, будто хотела отлепить прилипшие волосы.

Тогда Тхэ Гон взял её за подбородок, опустил и заставил встретиться взглядом.

— Я же сказал: не отводи глаза.

От внезапного движения и слов Тхэ Гона лицо Гаон стало слегка удивлённым.

— Ни на что другое не отвлекайся. До самого конца смотри только на меня.

Тхэ Гон с силой обнял её за талию.

Их тела снова закипели.

Гаон раздула тлеющий уголёк, готовый было погаснуть.

Супруги на кровати без утайки обнажили друг перед другом свои первобытные желания.

Чем глубже становилась ночь, тем гуще делалась страсть.

Их тэчхидонский дом плескался алым вожделением.

В руках у Гаон, стоявшей перед дверью, был букет: среди тюльпанов пышно уложены разноцветные полевые хризантемы.

В последнее время она нечасто навещала отца. После свадьбы каждые выходные — то Намянджу, то янпхёнская усадьба, да ещё вызовы Ё Джин. И вдобавок встреча с супругами.

В будни выкроить время из-за работы было трудно. Хотя, захоти она, выкроить было можно. Но после того, как она стала женой Тхэ Гона, работать в «Фикс Био» было для Гаон непросто. Поднималась и мнительность: а не на неё ли обращены взгляды и шёпот сотрудников. Поэтому Гаон считала, что уж работу-то надо вести так же, как до замужества.

— Ох, приехали, — встретила сиделка входящую в палату Гаон.

Гаон поймала взгляд сиделки и слегка поклонилась. Сиделка подала Гаон вазу, а сама тут же достала блокнот и стала писать.

Гаон поставила цветы в вазу и покосилась на кровать, где лежал отец Хён Соп.

— Вот, прочтите, — сказала сиделка, показывая Гаон блокнот.

— Попозже будем купать вместе с добровольцами, а пролежни, к счастью, сильно уменьшились.

Сиделка знала, что Гаон не слышит, но рот у неё не закрывался. А Гаон читала глазами написанное сиделкой и в ответ кивала.

Достав из сумки ручку, Гаон написала в блокноте сиделки.

«Я всегда вам благодарна. Позаботьтесь, пожалуйста, об отце. Меня всегда мучило, что я редко бываю, но вы так хорошо за ним ухаживаете, спасибо».

— Так я ведь за деньги. Что уж тут.

Сказала она так, а написала другое.

«Я делаю это как своё дело. Не тревожьтесь».

Гаон показала жест благодарности: поставила ребром ладонь и осторожно постучала два-три раза по тыльной стороне другой.

Сиделка, похоже, уже знала несколько простых жестов.

Она замахала руками, взяла вазу с цветами и повернулась, будто собираясь набрать воды.

В палате остались только Гаон и Хён Соп, лежавший как мёртвый.

Гаон придвинула стул, села и, будто по обряду или по привычке, прижалась лбом ко лбу Хён Сопа и закрыла глаза.

Со стороны это походило на истовую молитву. Сиделка открыла было дверь и тихонько закрыла обратно. Ей отчего-то показалось, что мешать нельзя.

Гаон подняла голову и провела по лбу и волосам Хён Сопа. Когда-то тронутые сединой волосы теперь были почти сплошь белыми. Глаза Гаон наполнились жалостью.

Тут дверь открылась, вошла сиделка и написала в блокноте слово «купание». То есть Хён Сопа собирались купать. Следом вошли двое и переложили его на привезённую каталку.

Гаон прошла несколько шагов за ними, выкатывавшими каталку из палаты, и остановилась. Сделать она ничего не могла. Только смотрела вслед удаляющейся каталке. Она уже собиралась повернуться, чтобы дождаться отца после купания, и тут кто-то взял её за руку. Гаон испуганно обернулась.

— Гаон-а! Вот где встретились, — с улыбкой сказала Мин Гён.

Глава 29 — Сильнее и честнее слов