Я посмотрела на хозяина дома так, словно говоря: «Только не вздумай молоть чепуху», и снова заколотила в дверь, которая все еще не открывалась. На этот раз я так громко закричала, что, казалось, хотела разбудить всю деревню, и вскоре из-за ворот выбежал запыхавшийся слуга.

— Что слу... и-ик!

Он тут же в ужасе отпрянул, хотя даже еще не увидел умирающего. Должно быть, из-за того, что на моем чогори, которым я обнимала братца, были пятна запекшейся крови.

Боясь, что он примет нас за призраков и захлопнет дверь, я поспешно объяснила:

— На нас напали горные разбойники.

Вскоре, услышав рассказ слуги, вышел хозяин дома и впустил нас.

Видимо, и чужим глазам лицо орабони казалось лицом человека, балансирующего на грани жизни и смерти. Хозяин не только поспешно выделил нам комнату, но и привел лекаря из соседней деревни.

— Встретить таких отъявленных головорезов и отделаться только этим... вас сами Небеса уберегли.

К счастью, несмотря на все случившееся, глубокая рана была лишь одна — на левом плече. Но, к несчастью, как только сняли ткань, перетягивавшую рану, кровь снова хлынула потоком.

— Ох... рана довольно глубокая... Удивительно, как вы вообще продержались до сих пор.

Лекарь, цокая языком, открыл свой узелок и посыпал на рану что-то похожее на известь или порошок из корня орхидеи. Говорили, что это средство отлично останавливает кровь, но, сколько бы он ни сыпал, кровь так и не унималась.

— Тц, пепел из волос — самое верное средство, но, как назло, он у меня закончился...

Он говорил о пепле из сожженных волос. Я не понимала, зачем он так сокрушается, ведь кругом полно людей, а значит, и волос.

— Если я отдам свои волосы, вы сможете сделать пепел прямо сейчас?

Не дожидаясь ответа лекаря, я схватилась за шпильку в волосах, готовая выдернуть ее в любой момент.

— Ох, если бы вы только оказали такую милость...

Кланявшийся лекарь вдруг осекся и принялся переводить взгляд то на меня, то на орабони. Похоже, он не мог понять, в каких мы отношениях и как ко мне обращаться.

Оно и неудивительно. Я была разодета как типичная кисэн, но при этом вела себя с ним как знатная дама. В этот момент орабони, который сидел, прислонившись к стене и зажимая рану тканью, неожиданно подал голос.

— Моя супруга.

— А, да! С такой искренней заботой супруги кровь наверняка остановится!

Услышав это, я уже собиралась выдернуть шпильку, как вдруг мой супруг поднял левую руку, которой ему нельзя было шевелить, и схватил меня за запястье.

— Не нужно.

— Что? Почему вы меня останавливаете?

— Сказано же: «Волосы и кожа дарованы родителями» [1]. Как ты можешь так неосторожно отрезать свои драгоценные волосы, чтобы сжечь их?

[1] изречение из конфуцианского трактата «Сяоцзин» («Канон сыновней почтительности»), означающее, что тело человека священно, так как оно получено от родителей, и его нельзя калечить.

— Если бы мои родители были здесь, они бы сказали: «Мы подарили их тебе, поэтому разрешаем использовать, чтобы спасти твоего супруга».

— …

Даже Пэк Сын Джо, способный одним лишь своим красноречием поставить на уши всю провинцию Пхёнандо, не нашелся что ответить.

Я решительно вырвала руку и распустила волосы. Затем, схватив его кинжал, который он отложил в сторону, без колебаний отрезала целую прядь волос с концов и протянула лекарю.

— В таком случае я сделаю всё возможное и приготовлю пепел.

Концы волос, отрезанные лезвием, стали неровными и тупыми. Наблюдая, как я пытаюсь собрать их и связать, орабони смотрел на меня с сожалением.

Из-за того, что волосы стали короче, я уже не могла сделать высокую прическу, как раньше, поэтому просто аккуратно собрала их в пучок. Хотя эта прическа была образцом скромности, о которой орабони Сын Джо так часто твердил в прошлом, он недовольно поморщился.

— А ведь я их вырастил, кормя тебя желтым горбылем... Они были как шелк.

— Если вам их так жаль, то просто выживите и чистите мне горбыля от костей, пока они снова не отрастут.

Волосы ведь отрастут снова.

Кое-как приведя прическу в порядок, я придвинулась к его плечу. Внимательно вглядываясь, не идет ли еще кровь из раны, которую он крепко зажимал, я почувствовала на себе пристальный взгляд.

— Когда вернешься в Ханъян, распусти волосы и вплети ленту тэнги [2].

[2] такую ленту вплетали в косу незамужние девушки.

Услышав эту нелепость, я резко подняла голову и встретилась с ним взглядом. Он смотрел на меня с легкой, печальной улыбкой и спокойно добавил:

— Ведь у тебя больше нет причин носить высокую прическу.

И то верно. Если я верну свой статус, то больше не буду кисэн, да и замужней женщиной я не была.

Конечно, это было неслыханно, чтобы девушка, которой уже сделали высокую прическу, снова заплетала косу, как девственница, но если подумать... я ведь действительно девственница.

Вскоре лекарь вернулся с чашей золы. Наблюдая, как пепел из моих сожженных волос сыплется на рану, из которой все еще сочилась кровь, я благоговейно сложила руки.

О Будда, духи Неба и Земли, и великий лекарь Хуа То [3], молю вас, пусть кровь моего супруга остановится.

[3] легендарный китайский врач, живший в эпоху Троецарствия, почитаемый как божество медицины.

Я помолилась от всего сердца и открыла глаза: кровь, сочившаяся из раны, чудесным образом остановилась. Лекарь, вытирая рану чистой тканью, удовлетворенно улыбнулся.

— Видимо, искренняя забота супруги помогла.

Услышав это, мой супруг перевел взгляд на меня. Мы обменялись нежными улыбками.

— Постарайтесь пока не напрягать эту руку.

Лекарь нанес мазь на рану, из которой перестала идти кровь, и, туго перевязывая ее тканью, дал наставления.

— Если поднимется жар, заварите и выпейте это.

Лекарь отдал лекарственные травы и ушел, а я принесла таз с горячей водой и лоскут шелка. Я собиралась вытереть тело орабони, перепачканное запекшейся кровью. Но едва я собралась опустить ткань в воду, как он выхватил ее у меня.

— Не мочи руки. Рана воспалится.

Рана, на которую, нахмурившись, указывал орабони, была лишь крошечной царапиной, которую я получила, когда кинжал ынжандо соскользнул, вонзаясь в разбойника.

На самом деле она даже не болела, так что я и сама не знала, что порезалась. Он заметил ее первым, когда в суматохе на горе я помогала ему перевязывать плечо.

Мужчина, который, истекая кровью, оставался невозмутимым, сейчас сокрушался из-за царапины размером с ресницу, словно небеса рухнули.

— Прости меня, Соль. Это моя вина... Я не смог вовремя перерезать ему глотку и позволил ему дотронуться до тебя.

Он корил себя, словно совершил непростительный грех, а я лишь поражалась его нелепости. Если бы кто-то со стороны послушал, то подумал бы, что я потеряла руку. Хотя руку чуть не потерял он сам.

— Тогда я буду делать все другой рукой.

— Не нужно. У меня тоже есть руки.

— Но у вас только одна рука рабочая.

— У тебя тоже.

— Сравнили! Разве можно равнять меня и больного? Ох... Уж лучше бы я разговаривала со стеной, она бы меня лучше поняла.

Он пропустил мои протесты мимо ушей и сам смочил ткань в воде. Я думала, он собирается обтереть себя, но его рука с тканью потянулась к моему лицу.

— Но только не вздумай клясться в вечной любви стене. Стена ведь не сможет вытереть кровь с твоего лица.

Отшучиваясь, он осторожно вытер засохшую кровь с моей щеки, но вдруг его лицо снова исказилось от вины.

— Хотя, если бы это была стена, она бы изначально не запачкала тебя в этой мерзкой крови...

С горьким выражением лица он убрал ткань от моего лица и принялся за себя. И как он собирался обтереть все тело одной рукой?

— И как вы собираетесь вымыть правую руку и спину?

В итоге победила я. Я снова забрала у него ткань и начала обтирать его тело сантиметр за сантиметром. Не знаю, сколько раз мне пришлось споласкивать ткань, пока я мыла ему грудь.

Одежду с верхней части тела он давно снял, чтобы лекарь мог обработать рану. На нем было надето три слоя одежды, но, должно быть, битва была такой жестокой, что кровь пропитала их насквозь и местами испачкала кожу.

Значит, и ниже пояса кровь наверняка просочилась и все испачкала.

К чему тут медлить? Я тут же потянулась к поясу его штанов и потянула за завязки. В тот же миг орабони в ужасе схватил меня за руку.

— Эй-эй, что ты делаешь?! Как ты можешь так бесцеремонно стягивать штаны с мужчины в самом расцвете сил?

— А что такого? Вы собираетесь так и сидеть в окровавленной одежде? Быстрее снимайте.

— Твоему языку нет преград…

Мы ведь только девственности не лишились, а делали вещи и похлеще, так к чему сейчас строить из себя невинность?

Причина выяснилась лишь тогда, когда я, не слушая его, развязала завязки нижних штанов, и сквозь ослабевшую ткань на меня внезапно уставилась выглянувшая наружу огромная «голова».

— Орабони.

— …

— И с чего это вдруг вы возбудились в такой момент?

Глава 70