Бездна. Время, проведённое там, внизу, принадлежало к тому аду, о котором он никогда не хотел вспоминать. В бездонной пропасти, где не было ни единого луча света, объединённые войска столкнулись с невиданными существами со щупальцами, которые рвали их, пронзали и потрошили.

Плоть и кровь разлетались, как брызги шампанского, а трупы, с чёрными щупальцами внутри, бродили вокруг, и сколько бы в них ни стреляли, они не заканчивались. Их первая решимость, их надежда, что всё скоро закончится и они смогут подняться наверх, и реальность, с которой они столкнулись, — всё это отличалось так же сильно, как опустошение человека, проснувшегося ото сна.

Тьма разъедает душу. Проведя в этой ужасной бездне больше полугода, все начали сходить с ума. Он больше не удивлялся, когда, наклонившись, осматривал размозжённую голову парня, застрелившегося из своего же оружия, а тех, кто сходил с ума и, видя галлюцинации, начинал палить по своим, приходилось убивать собственными руками. Кровь единства, которой так гордились объединённые войска, всего за шесть месяцев покрыла его с головы до ног.

Каждый раз, смывая с себя кровь, Джакар часто думал о Ханне и Йене. Как они там? Каждый раз, когда гибли люди, он думал, что это к лучшему, что он не сел на тот же корабль, что и большинство сокурсников. Даже если его проклятие и было снято, он оказался в самом сердце катастрофы, производившей впечатление возвращения в прошлое. Словно он вернулся в детство. Он снова лишь смотрел, как у его ног, словно после оползня, скапливаются трупы. Да, всё просто вернулось на круги своя. К дням одиночества, в снег, где он никогда не умрёт.

Ночами, лёжа в тесной комнате, его мозг, словно цепляясь за жизнь, снова и снова прокручивал те немногие самые прекрасные и тёплые воспоминания из его жизни. Он не только не освободился от летней жажды и тоски, но на этот раз, словно зверь, попавший в силок в белом снегу, не мог вырваться от неё. Он каждый день видел во сне её голос, въевшийся в его повседневность, и те немногие воспоминания. Если бы не они, он бы, наверное, задохнулся и умер, — такой жестокой и мучительной была Бездна.

Кожа чернела и плавилась, и безымянные трупы хрустели под ногами, как сорняки. Его единственным утешением была вера в то, что его друзья живы. Как и знание о том, что звёзды на месте, даже если их не видно на ночном небе, — Ханна Тара была самой удачливой из всех, кого он встречал. И она, и Йен, который был с ней, — они выживут. Обязательно, до тех пор, пока они, преодолев эту тьму, снова не поднимутся наверх.

В день побега, когда открылся проход из Бездны, апрельское небо было ослепительно ясным. Солдаты, ступившие на этот зелёный холм, даже не построившись, словно зачарованные, опускали оружие и шли вперёд. Командиры не останавливали их. Нет, они и сами, в таком же состоянии, снимали фуражки и, словно впервые увидевшие небесное сияние, шли, так что и останавливать было некому. Дул свежий ветер, и воздух наполнял лёгкие.

На том холме он, словно в сказке, снова столкнулся с Ханной. Среди бесчисленных людей в одинаковой форме он первым делом заметил её, застывшую, запрокинувшую голову и щурившуюся на солнце. Ханна неподвижно стояла посреди зелёных, доходивших до колен, трав, колыхавшихся на ветру. Неужели это иллюзия, — от этого хрупкого вида по спине пробежала тревога, и он, инстинктивно, широкими шагами подошёл, осматривая её с ног до головы, чтобы убедиться, что она не ранена. По крайней мере, внешне она казалась целой.

Ханна, почувствовав его приближение, опустила голову и, узнав его, никак не отреагировала. Он понял, что что-то не так, в тот момент, когда их взгляды встретились. В её серых глазах, всегда горевших волей, не было света.

Мёртвые глаза и бледное, пустое лицо. В этот момент Джакар, словно что-то предчувствуя, невольно замер.

— Где Сомерсет?

Ханна не ответила. Лишь безучастно, невыразительно смотрела на него. Снова подул сильный ветер, и её чёрные волосы растрепались и взметнулись. Джакар, с застывшим лицом, огляделся и торопливо спросил:

— Где ты оставила Йена, почему ты одна?

Девушка, мучительно молчавшая, в тот момент, когда он, нахмурившись, уже собирался снова открыть рот, едва слышно сказала:

— Умер…

— …

— Йен умер там, внизу, летом.

Зрачки сузились, и сердце пропустило удар. Пока облако отбрасывало тень, в ушах раздался звук, словно оборвалась нить, державшая его, и всё его тело, от кончиков пальцев, из которых ушла кровь, мгновенно оледенело. Джакар, с почерневшим взглядом, уставился на Ханну.

Он и так до тошноты хорошо знал. Что смерть так мимолётна и внезапна, что жизнь — пуста и бессмысленна. И всё же он безрассудно надеялся, что хотя бы они избегнут этой истины, что они выживут. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но, не издав ни звука, медленно закрыл его. Ханна смотрела на него так, словно у неё уже не осталось слёз. Глядя на то, как тот блеск, что был в ней, утонул в ночи, он вдруг понял.

Это он виноват, что передал ей свою судьбу. Не нужно было дарить ту книгу. Злосчастная, пылающая судьба, схватив крепкую сердцевину, сожгла и её. Не нужно было подходить с самого начала, какой бы желанной и прекрасной она ни была, нельзя было оставаться рядом и смотреть. Его накрыло глубокое отвращение к себе, и в животе поднялась тошнота.

Апрельское небо было ясным, словно провожая дорогого человека, но от того, что мир продолжал вращаться, даже когда рухнул целый мир одного человека, было невыносимо отвратительно. Мы выживаем, потому что мы одни. Если бы все чувствовали эту боль вместе, это был бы конец света.

На объединённой панихиде, состоявшейся через месяц, погибших солдат похоронили в одном месте. У большинства не нашли тел, или уже провели упрощённую панихиду внизу, так что остались лишь урны с прахом, и оттого похоронная процессия была странно лёгкой. Одно за другим зачитывали имена, и, пока длилось траурное молчание, Джакар, неподвижно стоя, думал, что же они в итоге спасли. Ничего. Ничего.

— Ваша жертва никогда не будет напрасной, и мир будет помнить вас вечно.

Президент, отдавший приказ этим юнцам спускаться в яму смерти, кричал, приложив руку к козырьку, словно он и сам был солдатом.

— Мы сражались вместе, мы идём вперёд вместе, мы будем вписаны в историю вместе!

По команде Джакар, одновременно со всеми отдав честь, посмотрел на девушку, стоявшую в ряду впереди по диагонали. У неё не дрогнул и кончик пальца.

За её прямой спиной представитель семей погибших читал прощальную речь, Сонет 18 [1]. Он опустил взгляд и с невыразимым чувством посмотрел на кольцо на её левом безымянном пальце.

[1] Сонет 18: Один из самых известных сонетов Уильяма Шекспира. В оригинале начинается со строки «Shall I compare thee to a summer’s day?». В тексте новеллы используется как символ вечной памяти и любви, противопоставленной бренности жизни.

Сравню ли с летним днем твои черты?

Но ты милей, умеренней и краше.

Ломает буря майские цветы,

И так недолговечно лето наше!

Налетевший ветер, пронёсшись сквозь чёрные ряды, пробудил воспоминания. Столовая, где он впервые услышал её ошибку, и Йен, протянувший ему руку в ту ночь, когда они стали соседями.

Тогда он и представить не мог, что они будут сидеть в библиотеке до глубокой ночи и вместе смотреть зимние фильмы. Что, устав после нескольких фильмов в тёплом помещении, Йен предложит посмотреть ещё один, и они, переглянувшись в поисках поддержки, невольно усмехнутся.

То скалит солнце пламенная пасть,

То свой сияньем золотым скрывает лик,

И всё прекрасное спешит упасть,

Увидев, как природа свой меняет блик [2].

[2] «То скалит солнце… меняет блик»: Здесь и далее в переводе сонета используется классический перевод Самуила Яковлевича Маршака. В оригинале: «Sometime too hot the eye of heaven shines, / And often is his gold complexion dimm'd; / And every fair from fair sometime declines, / By chance or nature’s changing course untrimm'd».

В воскресенье, когда они втроём бегали, они однажды встретили белку. Увидев животное, которое подошло к ним и повисло на бутылке с водой, Йен с удивлённым лицом наклонил бутылку, а Ханна с серьёзным лицом спросила у Джакара, не помнит ли он, нет ли в правилах запрета на то, чтобы её завести.

Увянет красота, уйдёт порой,

Случайно иль по закону естества.

Время летело слишком быстро. Когда они были втроём, всегда так было. И когда сидели в пабе, играя в дартс и болтая о пустяках, и когда вместе учили местный диалект семнадцатого сектора, и когда Йен, повторяя за Джакаром ругательства, произносил их таким тоном, что это совершенно не походило на ругань, и они, не в силах сдержаться, смеялись, — они знали. Это больше не вернётся.

А у тебя не вянет лета свет,

И красоты твоей не тронет тень.

Только их выпускная фотография всё то время, что Джакар был в Бездне, висела в его шкафчике и защищала его. Глядя на неё, он держался.

Не скажет Смерть, что ты в её плену —

В стихах бессмертных ты во времена вплетён.

Доколе дышит грудь и видит взор,

Дотоле жив и ты, мой с жизнью договор.

Покойся с миром под солнцем.

Тан, тан, тан! Под три залпа в небо и звуки траурного горна они продолжали стоять, отдав честь.

После окончания панихиды, когда все разошлись, Джакар ещё долго оставался на кладбище. Обойдя длинный мемориальный лес, он в конце увидел ещё одного человека, который так и не ушёл, и остановился. Перед маленьким надгробием кто-то сидел на коленях.

Девушка, закрыв глаза руками и сдерживая слёзы, в конце концов, разрыдалась. Она, изо всех сил державшаяся на людях, оставшись одна, наконец, заплакала так, что не могла дышать. Так, что у слушавшего сжималось сердце, она изливала мучительную боль, словно её душу с головы до ног резали лезвием.

Пока её плечи не перестали дрожать, он тоже, зажав глаза рукой, долго стоял, прислонившись к огромному дереву.

Глава 110